«1984»: КОММЕНТАРИИ ПРИЛАГАЮТСЯ

«Пять! Пять! Пять!»

- Тема «здравого арифметического смысла» звучит у Оруэлла со времен гражданской войны в Испании, когда перед ним впервые встает видение «кошмарного мира, где дважды два будет столько, сколько скажет вождь. Если он скажет «пять», значит, так и есть, пять» [см. «Вспоминая войну в Испании» - http://orwell.pisem.net]. Формула 2 х 2 = 4 давно стала литературной метафорой: у Достоевского, Пруста, Честертона, Андре Бретона, Замятина. Но предшественники Оруэлла использовали ее как демонстрацию «тирании рассудка». «Подпольный человек» Достоевского, отвергая во имя свободы мир, где дважды два четыре, заявляет, что и «дважды два пять — премилая иногда вещичка» [Достоевский Ф. Полн. собр. соч., т. 5. М., 1976. с. 119]; в антиутопии Замятина «Мы» обезличенные нумера — рабы тоталитарного государства — скандируют оду формуле 2 х 2 [Замятин Е. Мы. — «Знамя», 1988, № 4, 5]. Оруэлл не принимал этого позыва к бессмысленному мятежу, видя в нем агрессию человека, «который не может жить в согласии с обычной порядочностью», как он писал в статье о Печорине и Бодлере [The Male Byronic. «Tribune» (L), 21 June 1940]. Таким образом - вопреки предшествующей традиции, - формулой свободы личности в «1984» становится 2 х 2 = 4. Непосредственный импульс к такому решению Оруэлл, по предположению У. Стейнхофа, получил из книги Е. Лайонса «Assingment in Utopia», в рецензии на которую он цитирует следующие строки: «Формулы «Пятилетка в четыре года» и «2 х 2 = 5» постоянно привлекали мое внимание... вызов, и парадокс, и трагический абсурд советской драмы, ее мистическая простота, ее алогичность, редуцированная к шапкозакидательской арифметике» [СЕ, I., р. 333-334]. 

«Никогда еще он не любил его так сильно...»

- Некоторым ключом к психологической тайне этой сцены может служить книга Джулии де Бособр «Женщина, которая не смогла умереть» [ Веausоbre J. de The Woman Who Could not Die. L., 1938], прочитанная Оруэллом. Арестованная в 1932 г. в Самарканде вместе с мужем (расстрелянным в 1933 г.) и прошедшая через тюрьмы и лагеря, мемуаристка пишет о «страшной близости», которая устанавливается «между тем, кого мучают изо дня в день, и тем, кто мучает изо дня в день» [op. cit., p. 85]. О парадоксальной близости насильника и жертвы, отъединенных от всего мира, пишут и некоторые заложники современных террористов. Сходный феномен описан в романе А. Битова «Пушкинский дом": вернувшийся из лагеря дед героя предпочитает восторженному преклонению внука и других благородных интеллигентов общество бывшего лагерного начальника.

«Тоталитарный»

- определение профессором Б. Криком «1984» как «развивающейся модели», сопоставимой по своей интерпретационной силе с «Левиафаном» Т. Гоббса [ор. cit., р. 27], оправдано высоким обобщающим уровнем центральной идеологемы романа. Концепцию тоталитаризма Оруэлл сформулировал после гражданской войны в Испании. Одновременно и независимо от него ее развивали в том же плане А. Кестлер, Ф. Боркенау, И. Силоне, А. Мальро. В рецензии на книгу Ф. Боркенау «Тоталитарный враг» Оруэлл впервые использовал заимствованное у Бернхэма понятие «олигархический коллективизм» для обозначения формы управления тоталитарным обществом [СЕ, II, р. 25]. Статус научной концепции за термином утвердил собравшийся в 1952 г. в США политологический симпозиум, где «тоталитаризм» был определен как «закрытая и неподвижная социокультурная и политическая структура, в которой всякое действие - от воспитания детей до производства и распределения товаров - направляется и контролируется из единого центра» [Цит. по: Arblaster A. The Rise and the Decline of Western Liberalism. Oxford, 1984, p. 319]. Однако часть политологов считает, что тоталитаризм - политическая метафора; в американской «Энциклопедии социальных наук» 1968 г. он назван «ненаучной концепцией».

... ...

(для чтения полной версии качаем 6-й номер ЗОВУ РИТМ за 2006 год